istrind

Южно-русская литература Это название употребляется здесь не в смысле географическом; оно применяется к литературе именуемой также малорусской, русинской или украинской.

Как вся культурная история южно-русского народа, так и его литература разделяется естественно на три эпохи: 1) эпоху самостоятельной политической жизни, от ее начала до середины XIV столетия; границей можно принять год 1340, когда окончательно было упразднено Галицко-русское княжество; 2) эпоху литовского и польского владычества, с последующим за ней периодом включения южно-русских земель в состав государств Российского и Австро-венгерского, с середины XIV по конец XVIII столетия; 3) эпоху национального возрождения южно-русского племени преимущественно путем литературы.

1) Эпоха самостоятельной политической жизни. Характерные черты этой эпохи — возникновение государственной организации с князем во главе, с дружиной, вечами свободных граждан, с концентрацией политической и духовной жизни в городах, с военными походами за море и в степи. Наиболее важное событие этого времени — принятие христианства. Начало южно-русской изустной словесности, равно как и письменности, недоступно для наших изысканий. В древнейших южно-русских обрядных песнях (колядках, щедривках, веснянках, свадебных, конечно не всех) мы имеем довольно живые отражения языческой старины, воззвания к языческому Даждьбогу, останки культа природы. Есть указания на существование письмен в дохристианской Руси (тексты договоров Игоря с греками, свидетельства арабов и автора паннонского жития Кирилла). Как бы скептически мы ни относились к этим свидетельствам, все-таки очень правдоподобно, что в таких древних центрах торговли, как Киев, Чернигов, Новгород, Переяславль, имевших частые торговые сношения с цивилизованными народами Запада и Юга, знание письма (какого бы то ни было — греческого, или латинского, или готского) должно было существовать в более или менее широких размерах. Мы знаем также, что и христианство имело в Южной Руси немало приверженцев задолго до официального крещения; значит, и первые южно-русские церкви должны были иметь хоть какие-нибудь начатки письменности, поучения на местном языке, ежели даже принять, что они пользовались греческими литургическими книгами. Официальное принятие христианства вводит Южную Русь в тесные дружественные сношения с Византией. Отсюда, а может быть, еще более из близкого Корсуня получает Русь свое первое духовенство, церковные книги и произведения религиозного искусства (иконы, образцы церквей). Специально влияние Корсуня (греч. Херсонеса Таврического) оставило многочисленные следы в древнерусской легенде и традиции; оно легло в основание первой русской национальной легенды о крещении Руси и связанного с ней цикла легенд о Клименте Римском и обретении его мощей в Корсуне. Принятие Русью христианства упрочило сношения Руси с Болгарией, которая предшествовала ей на пути христианизации. Исторических свидетельств о сношениях древней христианской Руси с Болгарией у нас нет, но мы имеем вещественные доказательства таких сношений в церковных и других книгах, переведенных с греческого на древнецерковный язык в Болгарии и занесенных на Русь в эту первую эпоху. Вместе с переводами к нам приходили из Болгарии и первые начатки оригинальных сочинений на этом языке, например так называемые паннонские легенды о славянских апостолах Кирилле и Мефодии, сочинение монаха Храбра об изобретении славянских письмен, сочинения Климента Болгарского, Иоанна Экзарха, житие Вячеслава и Людмилы чешских. Шла ли к нам из Болгарии в ту раннюю эпоху пропаганда болгарской ереси, так называемого богомильства, в форме изустной проповеди болгарских миссионеров, как это имело место на Западе Европы — не знаем; глухие и притом несколько более поздние упоминания о болгарских книгах, содержащих всякие басни и вредные учения, позволяют лишь догадываться, что Русь усваивала себе у болгар, кроме книг литургических, Священного Писания и отеческих поучений, также многочисленные произведения так называемой отреченной, апокрифической литературы, из коих многие, восполняя пробелы в официальной церковной традиции, или соприкасаясь с исконными народными верованиями, или, наконец, удовлетворяя народную потребность в свободной игре фантазии и поэтических эмоциях, сделались достоянием широких масс народа, влияли на его изустную словесность, или подверглись многочисленным переделкам и подновлениям и до сих пор не потеряли среди него своей силы и своего влияния. Из прочих посторонних влияний, которые в эти древние времена участвовали в формировании духовного облика народа, можно оставить в стороне варяжское и готское, как слишком затемненные и почти неуловимые. Гораздо яснее выступает влияние еврейское, собственно иудейско-раввинское. Уже легенда о крещении Руси говорит об иудейских миссионерах, пытавшихся обратить Владимира в еврейство. Сила и продолжительность еврейского влияния объясняется соседством и сношениями Руси с хозарами, правящие классы которых держались одно время Моисеева закона, а также соседством Крыма с его караимскими колониями. Прямое влияние еврейской пропаганды в древней Руси мы видим — оставляя в стороне спорный вопрос о секте жидовствующих — в перенесении непосредственно из еврейских источников (Талмуда, Мидрашей и более поздней иудейской литературы) некоторых легенд, апокрифов (Соломон и Китоврас), притч (о слепце и хромце), вероятно, не в виде переводов, а скорее посредством изустной передачи, и даже некоторых религиозных и догматических воззрений, следы которых встречаются, например, у Кирилла Туровского. Интенсивностью еврейского влияния объясняется также существование в Южной Руси оживленной антиеврейской полемики, венцом которой была книга «Палея Толковая», составленная в значительной части из произведений (апокрифов) еврейской литературы. Греческие иерархи, приходившие из Византии под свежим впечатлением борьбы между церквами Восточной и Западной, перенесли к нам также полемику против латинян, идущую в Южной Руси беспрерывно до самых новейших времен. Нельзя сказать, чтоб эта полемика уже в те древние времена была у нас чем-то экзотическим; при непрерывных и довольно широких купеческих и дипломатических сношениях Киевской, а потом Галицкой Руси с католическим Западом возможность латинской пропаганды была всегда довольно велика, хотя прямых культурных или литературных влияний Запада на Русь до самого XIV столетия мы почти не замечаем. Самая сильная и широкая струя культурного и литературного влияния шла к нам из Византии. Мы получили оттуда не только священные и литургические книги, но массу поучительной и назидательной литературы, в том числе такие капитальные в культурно-историческом отношении книги, как Четью Минею и Пролог, переведенные с греческого, по всей вероятности, на Руси и расширившиеся здесь новыми вставками местного происхождения. Из Византии пришли к нам образцы исторической литературы в форме хроник Малалы, Амартола и патриарха Никифора, компиляций вроде хронографов, продолжавших свое развитие на русской почве. Византия дала нам в разных святоотеческих писаниях, Шестодневах и апокрифических сочинениях некоторые скудные элементы естественных познаний. От нее же идут образцы изящной словесности не только в отрывках религиозной гимнологии, вошедших в церковные песнопения, но и в повестях и песнях мирского содержания, как известная «Александрия», вошедшая в состав хронографов, как Девгениево деяние — довольно самостоятельная переделка греческого национального эпоса о Дигенисе Акрите, как переведенное с греческого, первоначально индийское собрание сказок и басен «Стефанит и Ихниллат», как первоначально семитское, но тоже перешедшее к нам через Византию сказание об Акире Премудром, как произведение духовной эпики вроде романа «Варлаам и Иоасаф» и масса древних новелл и сказаний, включенных со временем в громадные сборники житий святых (о Егории Храбром, Алексее человеке Божием, Евстахии Плакиде, Марии Египетской и т. п.). Эти последние сочинения, переводившиеся в самую раннюю эпоху нашей письменности, не только удовлетворяли потребность наших предков в чтении поэтических созданий, но давали готовые образцы и мотивы для собственных произведений. Наконец, нельзя не упомянуть об образцах церковного, канонического права, полученных нами из Византии в виде разных пандектов, номоканонов и законоправильников, коих собрание опять-таки обогащалось на Руси собственными уставами и правилами, соответствовавшими потребностям русской церковной жизни. В разных редакциях греческого индекса книг истинных и ложных, переводимых у нас, Русь получила первый, хотя довольно примитивный образчик религиозно-литературной критики, тоже не оставшийся без влияния на движение русской мысли. Но для оценки влияния Византии на Русь не менее важно знать и взвесить то, чего она нам не дала, не потому, может быть, что не хотела, как позже утверждали многие полемисты, а потому, что была неспособна дать или мы не были способны воспринять и культивировать получаемое. Она не дала нам систематической, для образования широких масс приспособленной школы, потому что не имела ее и для своих масс: более высокое просвещение в ней было доступно только немногим избранным. Она не дала нам знакомства с древней классической литературой и наукой, потому что и в ней самой эти традиции были в то время в загоне, да и Русь не была способна воспринять их. Как среди различных влияний развивалась Ю. литература с XI до середины XIII в. — это в существенных чертах указано в статье А. Н. Пыпина (см. Россия). Характеристической особенностью древней Ю. литературы является обилие сборников разнообразного содержания, составленных более или менее систематически, с более или менее определенной целью дать читателю в руки энциклопедию самонужнейшего и заменить ему школу. Образцы таких сборников Русь получила из Болгарии (Сборники Святослава 1073 и 1076 гг.); впоследствии мы видим целый ряд подобных полуоригинальных произведений («Златая цепь», «Матица», «Измарагд», «Златоструй», «Златоуст» и др.), составленных обыкновенно из отрывков переводных, но иногда и оригинальных русских произведений. Особое место среди этих сборников занимает «Пчела», сборник апофтегм и мудрых изречений, переведенный с греческого. «Пчела», вместе с книгами Притч, Екклесиаста и Иисуса сына Сирахова, имела значительное влияние на составление древнерусских памятников подобного рода (например, «Моления Даниила Заточника»). Непосредственно к греческим образцам примыкает и даже кое-где пользуется греческими шаблонами древнерусская агиобиография, создавшая, однако, несколько циклов оригинальных произведений легендарного характера, из которых самый важный — «Печерский Патерик», имеющий гораздо более литературное, чем историческое значение. Кроме Патерика, важны легенды о равноапостольном Володимире и крещении Руси, об убиении Бориса и Глеба и о св. Николае Мирликийском, который с началом XIII в. делается как бы национальным русским святым и медленно устраняет более давний культ Климента Римского. Гораздо меньше шаблонного и гораздо больше непосредственных следов живой действительности мы имеем в древнерусском летописании. Началось оно, несомненно, еще в начале XI столетия, вероятно — в центре политической жизни древней Руси, в Киеве. При живом участии значительного большинства свободных людей в политической жизни страны не удивительно, что интерес к удержанию на письме воспоминаний об этой жизни пробуждается скоро и в других центрах, оживляет людей разных сословий и званий. Возникают многочисленные и разнообразные по характеру и колориту записки и сказания, которые в XII и XIII веках входят в состав так называемой «Повести временных лет» и тех больших компиляций нашей древней исторической традиции, которые дошли до нас в многочисленных изводах и редакциях. Эти летописные компиляции имеют большой интерес и для историка литературы, так как в их состав вошли целиком или с некоторыми изменениями сочинения, неизвестные из других источников («Поучение Ярослава Мономаха»), многие сказания, взятые из уст современников, пересказы древних песен и былин (борьба отрока с печенегом и основание Переяславля, белгородский кисель) или живые рассказы очевидцев, полные драматизма, как рассказ некоего Василия об ослеплении Василька Теребовельского и Волынской войне 1097—1099 гг., рассказ о походе Игоря на половцев и т. п. В летописях мы находим не только многочисленные указания на песни, пение и певцов в древней Руси, но и некоторые образцы древней поэзии: поговорки и пословицы, местные и героические предания, отрывки песен, из коих самый интересный — сказание о половецком хане Отроке и Гудце Оре (в самом начале так называемой Галицко-Волынской летописи). Этот отрывок, вместе с присоединенным к нему отрывком похвалы князю Роману, составляет почти единственный ценный pendant к уцелевшему до наших дней более обширному произведению древней южно-русской дружинной поэзии, известному «Слову о Полку Игореве». Много остатков этой поэзии сохранилось, в более или менее видоизмененном состоянии, в устах южно-русского народа в форме обрядных песен, а главным образом колядок, щедривок и свадебных. Упоминания о событиях и лицах в этих песнях выветрились совершенно, но образ быта, сословной среды остался нетронутым: боярство и «дружба» (дружинник), князь и его двор, походы и оружие (лук и стрелы), охота с соколами, убивание туров и оленей, костюмы мужской и женский — все указывает на быт свободных, богатых людей XII—XIII в. Кроме памятников мирской поэзии, существовала в древней Руси аналогическая поэзия духовная — каноны, песни и сказания на мотивы церковные и апокрифические; интересен образчик внецерковной поэзии, близко подходящий к складу «Слова о Полку Игореве» — так называемое «Слово о Лазареве воскресении». В 1240 г. происходит разгром Киева — главного центра древнерусской политической и духовной жизни. Ежели до тех пор южно-русская жизнь и литература была до известной степени общерусской, то теперь общее течение видимо и все более и более разветвляется; один поток отливает на север (Владимир, Суздаль, Москва), другой — на запад (Волынь, Галич). Сначала мы видим еще следы общности: Серапион Владимирский — по происхождению киевлянин, Петр — уроженец Галицкой Руси; составленные в Киеве летописные записки входят в состав летописи, редактированной в конце XIII столетия в Суздале; киевские митрополиты идут на север и возвращаются оттуда. Но уже в XIV столетии течения расходятся; на севере возникает новая литература, хотя и на основании южно-русской письменной традиции, но с физиономией другого этнического облика; на юго-западе продолжается старая традиция и в свою очередь осложняется новыми, западноевропейскими течениями, вырабатывая новый тип, отличный от северного.

Иван Франко.

Таким образом,И. Франко, «Южнорусскую литературу», которую он сплошь, включая
и киевский ее период, определяет как литературу одного, только украинского народа.

Источник